Архитектура будущего
Том II · Род человеческий перед Богом

Глава 4. Мир, который мы приняли за дом

Оглавление

А что, если самое страшное произошло с человеком уже после изгнания из рая?

Он привык к своему изгнанию.

Вдумайтесь. Человек потерял рай, лишился прежнего общения с Богом, оказался в мире болезней, страданий и смерти. Но прошли поколения, столетия, тысячелетия. Род человеческий освоился в этом мире, научился строить города, возделывать землю, создавать государства, развивать науки и искусства.

Но в этой долгой истории обнаружилось нечто страшное: человек не перестал повторять тот выбор, который однажды лишил его рая.

Мы снова и снова принимаем ненормальное за норму, запрещённое — за дозволенное, страсть — за естественную потребность, распущенность — за свободу, похоть — за любовь.

Так было не только сегодня. Вспомним допотопный мир, о котором рассказывает книга Бытия, и Содом с Гоморрой. Люди жили своими заботами, желаниями и страстями, пока не настал день суда. И Христос, говоря о Своём пришествии, напомнил о днях Ноя: люди «ели, пили, женились и выходили замуж» до того дня, когда Ной вошёл в ковчег (Лк. 17:26–27; ср. Мф. 24:37–39). Сами по себе пища и брак не грех; страшно то, что люди жили обычной жизнью, не замечая приближающейся беды и не внимая Божию предупреждению.

Человеческий род получил закон, слышал пророков, увидел пришествие Христа, получил Евангелие. И всё же мы продолжаем грешить, оправдывать себя, называть зло добром и передавать эти оправдания следующим поколениям. Меняются времена, города, одежда и обычаи, но нежелание расстаться со страстями остаётся. Вот что пугает: человек знает о возможности возвращения к Богу, а живёт так, словно возвращаться не собирается.

Мы создаём представления о счастье, успехе, свободе и любви, в которых Богу почти не остаётся места. Передаём эти представления детям, учим их добиваться земного благополучия, готовим к будущей жизни.

Но к какой жизни?

Мы заботимся о том, чтобы ребёнок получил образование, профессию, достаток, положение в обществе. Переживаем, если он не сумеет устроиться здесь. А переживаем ли с такой же силой о том, научится ли он любить Бога? Сумеет ли сохранить чистое сердце? Научится ли прощать, сострадать, бороться со своими страстями?

Мы готовим детей к земной жизни, которая непременно закончится. Но как часто забываем готовить их к вечности!

И вот здесь открывается самое страшное: судя по тому, как живёт человеческий род, он не стремится возвращаться домой.

Мы словно решили остаться здесь навсегда. Устроить себе рай там, где всё подвержено смерти. Найти вечное счастье среди того, что неизбежно исчезнет.

Но попробуйте посмотреть на это глазами человека, который любит своих ближних.

Вы просыпаетесь утром. Рядом ваши дети, жена или муж. Вы разговариваете с родителями, идёте на работу, встречаете друзей, коллег, соседей. Заходите в магазин. Видите незнакомых людей, спешащих по своим делам.

У каждого своя жизнь. Свои заботы, надежды, радости, огорчения. Кто-то смеётся, кто-то торопится домой, кто-то выбирает подарок ребёнку, кто-то мечтает о завтрашнем дне.

И вдруг вы начинаете смотреть на всех этих людей иначе.

Перед вами люди, созданные для вечной жизни с Богом. Люди, за которых пострадал Христос. Люди, каждому из которых открыта возможность спасения.

Но сколько из них задумываются о том, куда ведёт их жизнь? Сколько стремятся приобрести весь мир, не замечая, что теряют собственную душу?

И самое тяжёлое — среди них ваши близкие. Те, кого вы любите. Те, чья боль становится вашей болью. Вы смотрите на них и понимаете, что однажды земная жизнь каждого закончится.

И тогда становится по-настоящему страшно. Страшно за мать и отца. За детей. За друзей. Даже за незнакомца, которого больше никогда не встретишь.

Потому что перед вами человеческий род, которому Бог предназначил вечную жизнь, а он так увлёкся временной, что почти перестал думать о вечности.

И когда любишь этих людей, трудно смотреть на всё это равнодушно. Хочется помочь им увидеть то, чего они не замечают. Предупредить. Объяснить. Но ещё сильнее хочется обратиться к Богу: «Господи, помилуй нас. Даруй нам веру. Научи нас любить. Открой наши сердца, чтобы мы увидели, куда идём, пока ещё не поздно изменить свой путь».

Потому что самое страшное в нашем изгнании — забыть, что мы изгнаны, и перестать желать возвращения.

Как мы стали служить биоскафандру

Представьте космонавта в открытом космосе. Без скафандра он не сможет дышать, двигаться и выполнять работу. Скафандр защищает его от окружающей среды, позволяет видеть, слышать, пользоваться руками. Но сам космонавт — не скафандр. Скафандр дан ему для того, чтобы он мог действовать там, где иначе не смог бы находиться.

А теперь попробуем посмотреть на человеческое тело с совершенно непривычной стороны.

Я верю, что духовная реальность устроена иначе, чем наш нынешний физический мир. Душа не может самостоятельно взаимодействовать с ним так, как мы взаимодействуем посредством тела. Поэтому мне близок образ тела как биоскафандра: живого, удивительно сложного устройства, через которое человек видит мир, говорит, прикасается к другому человеку, трудится, ощущает боль и радость.

Наш биоскафандр поразителен. Глаза принимают свет, уши улавливают звуки, кожа чувствует тепло и прикосновение. Сердце гонит кровь, лёгкие обеспечивают дыхание, мозг обрабатывает сигналы, организм поддерживает себя при помощи сложнейших химических процессов. Мы ещё подробно поговорим о том, как в нём возникают ощущения, желания, привычки и как с ними связаны мысли и чувства.

Но здесь нас интересует другое. Для чего человеку дано это тело — и кому в действительности служит человек?

Скафандр должен помогать космонавту выполнять задачу. А что было бы, если бы космонавт забыл о своей задаче и посвятил всё существование удовлетворению требований скафандра? Стал бы считать главным смыслом жизни его удобство, внешний вид и приятные ощущения? Разве это не было бы страшной потерей цели?

Именно так, я думаю, мы нередко поступаем с собственным телом. Оно нуждается в пище — и мы превращаем питание в чревоугодие. Ему нужен отдых — и мы делаем удобство высшей ценностью. Оно способно испытывать наслаждение — и мы начинаем искать наслаждения даже там, где ради него приходится нарушать Божию заповедь.

Возьмём пример, который касается одного из самых сильных человеческих соблазнов. Мужчина видит красивую девушку. Он замечает её лицо, фигуру, движения. Сама встреча с красотой ещё не означает греха. Но вот он задерживает взгляд, начинает мысленно раздевать её, воображать близость, сознательно возвращается к этим образам и разжигает желание. Так взгляд становится блудным помыслом, помысел может привести к согласию, а согласие — к поступку.

Ради чего? Ради нескольких мгновений телесного удовольствия? Ради желания, которое вспыхнет и погаснет? И мужчина, и девушка — не просто красивые тела. Каждый из них человек, созданный для вечности, со своей душой и своим предназначением. Но в минуту страсти один человек может перестать видеть в другом личность и начать воспринимать его как средство для собственного наслаждения.

А ведь придёт время, когда красота нынешнего тела исчезнет. Тело умрёт, подвергнется тлению, обратится в прах. Человек, которого сегодня ослепляет чужая плоть, сам однажды оставит своё земное тело. Что же он приобрёл, если ради мимолётной похоти предал любовь, совесть и заповедь Божию?

Христос говорит: «Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своём» (Мф. 5:28). Господь обращает наше внимание на то, что происходит внутри нас ещё до внешнего поступка. Мы способны остановить помысел, а способны добровольно питать его, пока он не овладеет сердцем.

И вот какой обмен совершает человек: он рискует своим вечным предназначением ради удовольствия биоскафандра, который сам по себе не вечен. Мы так дорожим временной оболочкой, что иногда ради её прихотей готовы потерять то, ради чего были созданы.

Здесь нужно понять важное. Тело сотворено Богом и не является врагом души. Мы не призваны презирать его: Церковь исповедует воскресение мёртвых, а значит, окончательная участь человека — не вечное существование души без тела. Образ биоскафандра помогает мне говорить о нынешнем телесном состоянии и о том, как мы подчиняемся страстям; он не исчерпывает тайны человека. Опасно не тело, а наше рабство удовольствию, когда мы ради него отказываемся от любви и Божией воли.

Но почему так происходит? Как внешняя красота становится внутренним образом, образ — желанием, желание — привычкой? Как в этом участвуют мозг, гормоны и другие вещества нашего организма? Мы обязательно вернёмся к этим вопросам. Пока же достаточно увидеть саму подмену: человек создан для Бога, а порой живёт так, словно создан для обслуживания собственных ощущений.

Мир, в котором обнаруживается наш выбор

Представим большой аквариум. В нём есть вода, растения, пища и живые существа, которым приходится делить одно пространство. Мы видим, как они приспосабливаются к условиям, борются за пищу и занимают своё место. Аквариум — ограниченный мир, из которого нельзя увидеть всё, что находится за стеклом.

Разумеется, человек не рыбка, а земля не стеклянный сосуд. Но образ помогает заметить две вещи. Во-первых, мы видим лишь небольшую часть бытия и часто принимаем её за всё существующее. Во-вторых, именно в ограниченном пространстве нашей земной жизни становится видно, как мы распоряжаемся тем, что получили.

У нас есть пища — и рядом человек, которому её не хватает. Есть возможность сказать правду — и соблазн солгать ради выгоды. Есть сила — и тот, кто слабее. Есть время — и тот, кто нуждается в нашем внимании.

Один человек видит в ближнем соперника, другой — брата. Один старается присвоить как можно больше, другой умеет поделиться. Один пользуется чужой слабостью, другой защищает слабого. Они живут в одном мире, но распоряжаются свободой совершенно по-разному.

Богу не нужно устраивать испытание, чтобы узнать о нас то, чего Он не знает. Но человеку собственный выбор открывает состояние его сердца. Иногда мы уверены, что любим ближних, пока эта любовь ничего нам не стоит. А потом рядом оказывается больной родственник, которому нужно уделять время каждый день. Вот здесь и становится видно, что для нас значит любовь.

Всё это происходит среди самых обычных обстоятельств. Поэтому земная жизнь так важна: здесь у нас ещё есть возможность исправить то, что мы увидели в себе.

Что мы способны увидеть

Есть ещё одна причина, по которой человек принимает нынешний мир за единственную реальность. Всё, что нас окружает, мы узнаём через органы чувств. Мы видим свет, слышим звуки, чувствуем запахи, вкус, прикосновение. Приборы расширяют наши возможности: позволяют обнаружить то, чего глаз не видит, а ухо не слышит.

Но представьте человека, который с рождения не слышит. Музыка не перестаёт существовать оттого, что он не может её услышать. Или вспомните, как долго люди не знали о микроскопических организмах. Они существовали и тогда, когда никто ещё не мог увидеть их через прибор.

Наше восприятие ограничено. Это не доказательство любого предположения о невидимом мире, но важный повод не считать собственные ощущения мерой всего существующего.

Христианство говорит о мире духовном. Мы не можем просто направить туда телескоп или поставить датчик и получить изображение ангела. Но можем задуматься о том, что значит видеть и понимать.

Иногда человек входит в комнату и сразу замечает, что близкий чем-то огорчён. Тот ещё ничего не сказал, а мы уже чувствуем его состояние. Возможно, мы уловили взгляд, дыхание, выражение лица. Иногда объяснить это трудно. Так или иначе, мы понимаем, что восприятие человека не сводится к сознательному перечислению увиденных деталей.

Мне близок образ своеобразных «датчиков души». Так можно назвать способность человека духовно внимать тому, что происходит с ним и с ближними: замечать движение совести, различать любовь и зависть в собственном сердце, чувствовать чужую боль. Образ помогает поставить вопрос и о более глубоком духовном восприятии, которое описывается в житиях святых.

Но образ — это ещё не устройство, которое можно разобрать на части. Мы не знаем, существует ли какой-либо физический механизм, объясняющий все подобные свидетельства. И не должны выдавать догадку об изменении атомов или особых сигналах за научно установленный факт. Здесь для нас важнее другое: человек способен жить так, словно существует только видимое, и при этом упускать из виду собственную душу.

Сколько внимания мы уделяем внешности! Замечаем морщины, седину, одежду, выражение лица. Но умеем ли так же внимательно замечать, как меняется наше сердце?

Как выглядела бы наша душа?

А теперь представьте, что с человека сняли привычную земную оболочку и мы увидели его самого — таким, каков он внутри. Не лицо, которое досталось ему от родителей, не красивую одежду, не молодость или старость, а то, что он сделал со своей душой.

В нашем мире внешность часто обманывает. Человек может быть прекрасен лицом и жесток сердцем. А может быть больным, старым, неприметным, но любить так, как мы не умеем. Мы привыкли оценивать оболочку, потому что её видим. А внутреннее состояние другого человека нам открывается лишь частично — через слова, поступки, отношение к ближним.

Я верю, что духовный мир живёт по иным законам. Его «физика», если вообще можно употребить здесь привычное нам слово, может совершенно не походить на физику нашего мира. И мне представляется, что там духовные качества не просто скрыты внутри личности, а могут непосредственно определять её облик. Иными словами, тело души, её видимый духовный образ, может выражать то, чем она стала.

Попробуем вообразить это. Если человек всю жизнь взращивал гордость, то она могла бы проступить на нём словно рога. Если он предавался злобе и жестокости, его облик мог бы стать грубым, звероподобным, с чертами, напоминающими копыта. Если он наполнял себя ненавистью, он мог бы выглядеть тёмным, почти чёрным. Не потому, что кто-то нарисовал на нём наказание, а потому, что его собственное внутреннее содержание стало видимым.

А что, если человек всю жизнь учился смирению? Представьте над ним свет, напоминающий нимб. Если он жил милосердием и любовью — прекрасные черты, сияние, словно крылья, лёгкость, чистоту. Если душа стремилась к Богу, её облик мог бы светиться и переливаться такими красками, каких мы никогда не видели на земле.

Я привожу рога, копыта, крылья и сияние как условные образы. Я не знаю, существуют ли в духовной реальности именно такие формы и как там устроено видение. Но саму мысль считаю чрезвычайно важной: наши нравственные качества могут стать не просто свойствами души, а её видимым обликом.

Вспомните, какими прекрасными и светлыми изображают ангелов, а падших духов — обезображенными. Иконописные и народные изображения нельзя принимать за точные изображения невидимой анатомии. Но через них можно задуматься: не отражается ли в красоте верность Богу, а в безобразии — добровольное отвращение от Него?

Теперь посмотрим на себя. Сколько времени мы тратим на лицо, волосы, одежду, фигуру! Как переживаем из-за морщин, полноты, седины. И как мало иногда заботимся о том, что делает с нашей душой зависть, злость, осуждение, гордость, блудный помысел.

Представьте, что завтра каждому человеку покажут его душу в том облике, который она приобрела за прожитые годы. Узнали бы мы себя? Не ужаснулся бы иной красавец тому, что скрывается за прекрасным лицом? И не оказалась бы неприметная старушка, прожившая жизнь в молитве и заботе о других, удивительно прекрасной?

Мы украшаем свой временный биоскафандр, который однажды подвергнется тлению, и забываем о красоте души, с которой предстанем перед Богом. Вот ещё одна подмена, на которой держится привычная нам картина мира.

И если внутреннее действительно способно становиться внешним, то каждый день мы участвуем в создании собственного облика. Не красками и украшениями, а тем, чему даём место в сердце. Любовью или ненавистью. Смирением или гордостью. Милосердием или равнодушием.

Куда ведёт привычная жизнь

Мы уже увидели, как легко человек начинает считать временное главным. Ему нужен хлеб, но он делает смыслом жизни наслаждение. Ему нужна крыша над головой, но он готов предать ради богатства. Ему дана свобода, но он начинает называть свободой власть собственных страстей.

А затем он передаёт эти представления детям. Они вырастают, принимают их за естественный порядок и учат тому же следующее поколение. Так человеческий род постепенно может забывать не только о потерянном рае, но и о самом смысле возвращения.

И всё же рядом с этой трагедией существует другая реальность. Мы встречаем людей, которые живут ради ближних. Мать, не спящую ночами у постели больного ребёнка. Человека, который простил тяжёлую обиду. Того, кто делится последним, хотя никто этого не увидит.

Такие поступки напоминают нам, что любовь не исчезла из человеческого мира. Что и здесь человек может отвечать Богу. Что наша жизнь ещё не закончена и направление пути ещё можно изменить.

Поэтому страх за человеческий род должен вести нас не к презрению, а к любви. Если мы видим, как люди удаляются от Бога, нам есть о чём молиться. Есть кого поддержать, кому помочь, кого выслушать. И прежде всего есть собственное сердце, которое нужно научить верности.

Но как человек приходит к согласию со злом? Как возникает мысль, которую мы сначала считаем чужой, затем принимаем за свою, а потом превращаем в поступок и привычку? Чтобы понять, почему мир так прочно удерживает нас, нужно внимательнее посмотреть на то, что происходит внутри самого человека.