Глава 5. Мысль, с которой я согласился
Представьте: вы проснулись утром в хорошем настроении. Накануне помирились с близким человеком, собирались спокойно заняться делами. И вдруг телефон подал сигнал. На экране — несколько слов от знакомого. Вы прочитали их и почувствовали, как внутри всё изменилось.
«Он опять решил меня унизить!» — мелькнула мысль. Вы ещё не ответили, даже не перечитали сообщение, а уже мысленно спорите с отправителем. Вспоминаете старую обиду, подбираете колкие слова, представляете, как поставите его на место.
Прошло всего несколько секунд. Откуда взялось всё это? И главное — кто теперь решает, что будет дальше?
В предыдущей главе я говорил о том, как человек начинает служить своему биоскафандру — телу, через которое душа взаимодействует с нынешним физическим миром. Но телесному поступку часто предшествует почти незаметное движение: мысль, образ, воспоминание, чувство. И именно здесь начинается борьба, которую окружающие могут вовсе не увидеть.
Вот почему вопрос о мысли касается каждого из нас. Через неё мы можем обратиться к любви — или добровольно открыть дверь тому, что разрушает любовь.
Мысль пришла. Но согласился ли я?
Вспомните другой случай. Вы собираетесь выходить из дома, не можете найти ключи — и неожиданно в памяти возникает карман куртки, которую надевали вчера. Вы идёте к куртке и находите ключи. Никто не заставлял вас долго рассуждать. Нужное воспоминание словно само появилось в уме.
Или вдруг вспомнился человек, которого давно не видели. Всплыло лицо, голос, целая сцена из прошлого. Вы не собирались об этом думать, но память уже принесла образ.
Так бывает и с недоброй мыслью. Она может возникнуть неожиданно. Человек видит чужую красоту — и в уме мелькает соблазнительный образ. Слышит неприятные слова — и приходит желание отомстить. Замечает чужой успех — и чувствует укол зависти.
Само непрошеное появление мысли ещё не означает добровольного согласия на грех. Православная аскетическая традиция различает прилог — первое предложение помысла, внимание к нему, собеседование, услаждение и согласие. Эта последовательность важна не для того, чтобы позволять себе немного греха, а чтобы распознать его у самого порога. Отсекать нужно не только готовое намерение, но и первое движение к страсти, не давая ему укорениться.
Представьте, что кто-то постучал в вашу дверь. Вы услышали стук. Но разве это значит, что вы уже пригласили незнакомца войти, усадили его за стол и доверили ему свой дом?
Помысел может постучать без нашего желания. Но нельзя приглашать его внутрь даже ради любопытства. Не стоит рассматривать соблазн, спорить с ним, испытывать себя: «А вдруг я устою?» Чем дольше человек беседует со страстью, тем легче принять её за собственное желание. Святые отцы учили отсекать злые помыслы в самом начале.
Вернёмся к сообщению на телефоне. Возникло раздражение: «Он меня унизил». Не нужно сразу строить в уме обвинительную речь. Лучше остановиться, увидеть, как самолюбие требует ответа, и обратиться к Богу. Позднее, если необходимо, можно спокойно выяснить смысл сказанного или защитить справедливость. Но не кормить обиду внутренним спором.
А можно часами кормить в себе обвинение. Повторять одну и ту же сцену, прибавлять к ней новые слова, придумывать ответы, которые так и не будут произнесены. В этот момент мы уже не ищем правду. Мы упражняемся в злопамятстве.
Внешне ничего не произошло: человек сидит на стуле и молчит. Но если он снова и снова разжигает в себе обиду, уже идёт внутренняя работа страсти. Вот почему так важно не ждать внешнего поступка. Борьба начинается в сердце.
Что происходит в нашем биоскафандре
Но что в это время делает мозг? Ведь мысль не остаётся без телесного отклика. Мы можем почувствовать, как участилось сердцебиение, напряглись мышцы, изменилось дыхание. Вспоминая обиду, человек порой вновь переживает её почти как настоящее событие.
В головном мозге непрерывно работают огромные сети нервных клеток. Нейрон передаёт сигнал по своему отростку. Когда электрический импульс достигает окончания клетки, открываются специальные каналы, и внутрь поступают ионы кальция. Это помогает высвободить вещества-посредники — нейромедиаторы. Они пересекают крошечное пространство между клетками и связываются с рецепторами следующего нейрона.
Так электрическое событие вызывает химическое, а химическое изменяет вероятность нового электрического сигнала. Одни связи облегчают возбуждение, другие его сдерживают. Глутамат играет важную роль в возбуждающей передаче, а ГАМК — в тормозной. Другие вещества участвуют в регуляции внимания, настроения, мотивации и боли; например, эндогенные опиоидные пептиды, к которым относятся эндорфины, связаны с регулированием болевых ощущений.
Это не отвлечённая химия из учебника. Когда мы смотрим на любимого человека, вспоминаем пережитое, пугаемся, радуемся или испытываем соблазн, телесная сторона происходящего связана с работой нервной системы. Позднее мы подробнее рассмотрим биохимию чувств, привычек и страстей.
Но важно понять границу такого объяснения. Нейромедиатор не произносит в нашем сознании нравственный приговор: «Отомсти» или «Прости». Чтобы понять, почему именно это сообщение показалось нам обидным, нужно знать историю отношений, смысл слов, наши ожидания, память и то, на чём мы остановили внимание.
Знание механизма передачи сигналов ещё не отвечает на вопрос, что человек должен сделать с возникшим желанием. Мы можем исследовать телесные процессы и одновременно спрашивать о свободе, совести и нравственном выборе.
Если мы постоянно возвращаемся к одному и тому же переживанию, это может закреплять привычные способы реагирования. И тогда человеку кажется, будто он уже не способен поступить иначе. Но привычка — не заповедь. То, что реакция стала привычной, не делает её правильной.
Кто посылает нам мысли?
Теперь возникает вопрос, который люди задавали задолго до появления нейрофизиологии: откуда вообще приходят мысли? Все ли они наши?
Преподобный Иоанн Кассиан писал о трёх началах помыслов: от Бога, от диавола и от нас самих. В православной традиции известно и ангельское служение человеку. Но не нужно пытаться по каждому ощущению безошибочно определить невидимого отправителя. Гораздо важнее трезво увидеть, куда ведёт предложение: к любви, правде и смирению или к гордости, лжи и греху.
Но оно не позволяет и забыть о духовной борьбе. Искушение часто не выглядит как прямой приказ сделать зло. Оно предлагает объяснение, почему зло якобы будет полезно.
Человек думает: «Мне тяжело, я заслужил отдых». Сама потребность отдохнуть естественна. Но следом приходит другая мысль: «Выпей, хотя знаешь, чем это обычно заканчивается. Пропусти важное дело. Завтра всё исправишь». И человек уже начинает помогать соблазну своими доводами.
Или он видит красивую женщину. Красота привлекает взгляд. Но затем он добровольно удерживает в уме блудный образ, украшает его подробностями, ищет случая приблизиться к греху. Сначала было впечатление; потом он начал кормить желание.
Наш биоскафандр откликается на увиденное и воображаемое: меняются дыхание, внимание, телесные ощущения. Но отклик тела не должен становиться повелением душе. Именно поэтому необходимо бодрствовать над помыслами и чувствами одновременно. Страстное движение следует замечать в самом зародыше и с Божией помощью отсекать, не превращая его в услаждение.
При этом не всякую тревогу следует считать знаком бесовского искушения, а всякое приятное чувство — знаком добра. Совесть иногда обличает болезненно. Привычный грех, напротив, может уже почти не беспокоить. Поэтому проверять мысль нужно не только по ощущению, которое она вызывает, но и по тому, куда она ведёт: к правде или лжи, к любви или ненависти, к милосердию или жестокости.
И ещё одно различие необходимо помнить. Навязчивые мысли, тревожные состояния, истощение и болезни могут тяжело ограничивать способность человека управлять вниманием и поведением. Это не то же самое, что свободное согласие на зло. Болезнь требует помощи, иногда медицинского лечения; духовная жизнь не отменяет заботы о здоровье.
Мозг — источник мысли или её приёмник?
Мы привыкли говорить: мысль родилась в голове. Но откуда мы знаем, что именно там она родилась, а не там впервые проявилась в доступной нам форме? Это разные вещи. И для меня это различие имеет огромное значение.
Никто не спорит с тем, что мозг участвует в мышлении. Мы запоминаем, узнаём лица, говорим, читаем, решаем задачи. Нервные клетки передают сигналы, а приборы регистрируют изменения мозговой активности. В 2023 году американский исследователь Джерри Танг (Jerry Tang), занимавшийся изучением обработки языка и мозговой активности в Техасском университете в Остине, совместно с коллегами опубликовал в журнале Nature Neuroscience исследование: после специального обучения компьютерная система смогла частично восстанавливать смысл воспринимаемой и воображаемой речи по данным функциональной магнитно-резонансной томографии. Исследование требовало сотрудничества участников и не позволяло произвольно читать чужие мысли. Источник: Tang J., LeBel A., Jain S., Huth A. G. Semantic reconstruction of continuous language from non-invasive brain recordings. Nature Neuroscience. 2023;26:858–866. DOI: 10.1038/s41593-023-01304-9.
Что это показывает? Содержание мыслительной деятельности отражается в работе мозга. Но означает ли обнаружение такого отражения, что мысль первоначально родилась именно там? Я не вижу оснований делать такой вывод. Если радиоприёмник воспроизводит голос, электрические сигналы внутри прибора ещё не доказывают, что говорящий находится внутри него. Аналогия не раскрывает устройство души, но помогает поставить вопрос, который для меня принципиален: где источник мысли и как она становится доступной нашему физическому телу?
Я верю, что мозг служит сложнейшим приёмником и посредником между душой и физическим телом. Он участвует в восприятии, обработке, удержании и выражении мысли. Поэтому наблюдать её мозговое сопровождение естественно. Но наблюдать мысль в мозге — не то же самое, что установить место её первоначального рождения.
Откуда же она берётся? Я убеждён, что человек способен мыслить как духовная личность: мысль может исходить из самой души. Но не всякое побуждение, которое приходит в наш ум, обязательно рождается только в нас. Святоотеческая традиция учит различать помыслы от нас самих, от Бога и от враждебных духовных сил. Добрые ангелы также могут служить Божиими вестниками. Это не означает, что всякий внезапный образ надо объявлять ангельским или бесовским внушением. Но духовное происхождение некоторых помыслов нельзя исключить только потому, что прибор одновременно регистрирует работу мозга.
Я хочу поставить ещё один вопрос. Что говорит об этом наша вера? Если душа человека не уничтожается со смертью тела, прекращает ли она мыслить? Или она продолжает помнить, узнавать, понимать и обращаться к другим?
В Евангелии Христос рассказывает о богаче и нищем Лазаре (Лк. 16:19–31). После смерти богач узнаёт Авраама и Лазаря, обращается к Аврааму, вспоминает своих пятерых братьев, просит предупредить их. Обратите внимание: он помнит земную жизнь, понимает ответы, рассуждает и просит. В этом евангельском повествовании сознательная жизнь не исчезает с прекращением телесной.
А теперь вспомним другого Лазаря — праведного Лазаря Четверодневного, друга Христова. Господь воскресил его, когда тело уже четыре дня находилось во гробе (Ин. 11). Евангелие не пересказывает его воспоминаний о загробном мире. Но православное предание сохранило рассказ, что после воскресения Лазарь почти не улыбался; предание связывают с тяжестью увиденного им за пределами земной жизни. Я не стану приписывать Лазарю слов, которых он нам не оставил. Для меня здесь важно иное: Церковь хранит память о человеке, который действительно умер и был возвращён Господом к жизни.
Есть и более прямые рассказы о людях, которые после возвращения говорили о том, что видели. Святитель Григорий Двоеслов в четвёртой книге «Собеседований» повествует о монахе Петре: тот, согласно рассказу, умер во время болезни, видел места мучений, слышал слова ангела и вернулся к жизни. Увиденное он помнил; последующая его жизнь изменилась. Я читаю этот рассказ прежде всего как свидетельство православной церковной письменности о сознательном восприятии и памяти после смерти.
В Волоколамском патерике передаётся рассказ преподобного Пафнутия Боровского о монахине, которая умерла во время поветрия, а после возвращения к жизни поведала об увиденных людях — одних в блаженстве, других в мучениях. В Киево-Печерском патерике рассказывается о преподобном Афанасии Затворнике: братия сочла его умершим, но он ожил и призвал монахов спасаться и каяться. Он не открыл подробностей виденного и прожил после этого ещё годы. Не нужно делать эти рассказы одинаковыми: в одном человек передаёт воспоминания, в другом хранит молчание.
Я принимаю эти православные церковные повествования всерьёз. Они не описывают работу нервных клеток и не являются лабораторными опытами; их смысл иной. В них душа предстаёт не безмысленной тенью, а личностью, способной воспринимать, помнить и понимать. Для моего рассуждения это существенно: если мыслительная жизнь сохраняется и за пределами земного тела, то нельзя без дальнейших вопросов отождествить её источник с мозгом.
Вот к какому выводу я прихожу. Если душа способна мыслить и помнить после разлучения с телом, то мозг не может быть единственным источником самой способности мыслить. Он необходим для нашей земной жизни, для восприятия и выражения мысли через биоскафандр. Но источник мыслительной жизни я вижу глубже — в самой душе, а духовное воздействие на неё допускаю со стороны Бога, добрых ангелов и падших духов.
Конечно, у человека с повреждением мозга могут нарушаться речь, память и способность рассуждать. Известны случаи тяжёлой гидроцефалии, при которой человек продолжал жить и общаться, а также удивительные примеры приспособления мозга после удаления полушария. Эти наблюдения показывают сложность и гибкость нашего телесного органа. Для меня они становятся дополнительным поводом задуматься, насколько полно мы понимаем его связь с личностью.
Как именно духовная мысль становится доступной мозгу? Каким образом она отражается в электрической и химической деятельности нервных клеток? Я не знаю. Возможно, науке ещё предстоит многое открыть об этой связи. Но отсутствие объяснения сегодня не означает, что духовной стороны мысли не существует.
И здесь я возвращаюсь к главному. Каким бы ни было происхождение пришедшего помысла, его нельзя оставлять без внимания. Увидев недоброе движение, нужно не рассуждать с ним и не услаждаться им, а сразу отвергнуть его и обратиться к Богу. Мозг может отразить мысль, тело — откликнуться чувством; но человеку важно не дать страсти захватить сердце.
Христианство говорит о человеке как о единстве души и тела. Поэтому образ биоскафандра не означает, что тело — ошибка или ненужная оболочка: оно дано Богом и призвано к воскресению. Я не отвергаю мозг и его удивительную работу. Но верю, что источник мыслительной жизни не исчерпывается нервной тканью и что душа не перестаёт быть мыслящей личностью за пределами земной жизни.
Трезвение: отсечь помысел и чувство в зародыше
Но как быть, если недобрая мысль уже появилась? А если первым пришло не рассуждение, а чувство — обида, раздражение, зависть, блудное влечение? Именно здесь и нужно бодрствовать. Не ждать, пока страсть созреет в намерение, и тем более не утешать себя тем, что внешнего поступка ещё нет.
Представьте, что на компьютер приходит подозрительное письмо. Можно открыть его, перейти по ссылке, разрешить неизвестной программе действовать от вашего имени. А можно не открывать вовсе. Для меня этот образ важен именно в последнем: злому помыслу не нужно давать даже первого добровольного согласия.
Святые отцы учили хранить ум и сердце. Страсть не всегда приходит как готовая фраза. Иногда это мгновенное движение самолюбия, сладость от чужого унижения, желание задержать блудный образ, вспышка раздражения. Если начать рассматривать такое движение, спорить с ним и мысленно возвращаться к нему, человек уже даёт ему пищу. Поэтому задача — не только отказаться от греховного поступка, но и не допустить укоренения греха внутри.
Именно здесь я вижу особую силу Иисусовой молитвы. Её можно образно назвать духовным антивирусом, но молитва — не программа и не магическая формула. Это обращение к живому Христу. Она помогает собирать рассеянное внимание, замечать чуждые любви помыслы и чувства и просить у Господа помощи, чтобы немедленно отсечь их.
«Господи Иисусе Христе, Сыне и Слове Божий, помилуй мя, грешного».
Пришло раздражение — не продолжать мысленный спор. Появилась обида — не лелеять своё уязвлённое самолюбие. Возник блудный образ — не задерживать его ради сладости. Нужно сразу обратиться к Господу, отвернуться от соблазна и вернуться к тому, что полезно и необходимо. Если помысел вновь нападает, снова отсечь его, а не соглашаться на внутреннюю беседу.
Важно различать непроизвольное первое движение и сознательное пребывание в страсти. Не всякая мгновенная боль от несправедливости сама по себе означает гордость; но когда человек начинает наслаждаться обидой, доказывать в уме собственное превосходство и желать возмездия, самолюбие уже получает власть. Точно так же неожиданное телесное возбуждение не следует путать с добровольным услаждением блудным образом. Борьба направлена на то, чтобы не дать страсти места в сердце — и в мыслях, и в чувствах.
Такое бодрствование святые отцы называли трезвением. Это не нервная слежка за каждым движением организма и не попытка силой подавить всякое чувство. Это внимание к направлению собственной воли, молитва, покаяние и постоянное возвращение ко Христу. В сложных духовных вопросах нужен опытный совет; болезнь, навязчивые состояния и зависимость могут требовать медицинской помощи. Святитель Игнатий Брянчанинов предупреждал об опасности духовного самообмана: не следует принимать всякое необычное переживание за откровение.
Я сравниваю Иисусову молитву ещё и с лакмусовой бумагой. Человек начинает молиться — и замечает, как ум тянется к старой обиде, как сердце ищет сладости от тщеславия или как воображение возвращает соблазн. Молитва помогает увидеть эти движения, не оправдывать их и просить Господа очистить сердце. Смысл не в том, чтобы часами разбирать каждую дурную мысль, а в том, чтобы своевременно её отвергать.
Главное — не научиться угадывать происхождение каждого помысла и не ограничиваться внешней сдержанностью. Главное — с Божией помощью хранить ум и сердце, не давая страсти укорениться.
Что останется после мысли
Вспомним сообщение, с которого начался наш разговор. Человек мог прочитать его и сразу заметить, как поднимается обида. Если он обратится к Богу и не станет развивать внутренний спор, он не даст страсти разрастись. А если начнёт вновь и вновь разжигать обвинение, то даже без единого произнесённого слова будет воспитывать в себе злопамятство.
Так из принятого помысла вырастает внутреннее согласие, из согласия — поступок, из повторённых поступков — привычка. Но начало этой цепи можно встретить у самого порога. Для этого и нужно трезвение.
Мы уже размышляли о том, каким может оказаться духовный облик души, если её внутренние качества станут видимыми. Теперь представьте: этот облик создаётся не только в редкие минуты великих решений. Он меняется в повседневности — когда мы выбираем, продолжать ли внутреннюю ложь, поддаваться ли зависти, позволять ли похоти вести нас за собой.
Иногда всё начинается с одного почти незаметного «да» — когда человек задерживается на страсти. А возвращение к Богу может начаться с такого же тихого и решительного «нет», произнесённого в сердце вместе с молитвой.
Мы не можем по своей воле запретить всякому непрошеному помыслу появляться. Но можем учиться с Божией помощью не принимать его, не беседовать с ним и не давать ему становиться нашим желанием.
Вот почему вопрос, с которого началась глава, так важен: мысль пришла. Но дал ли я ей место в сердце?