Архитектура будущего
Том II · Род человеческий перед Богом

Глава 7. Что общество поощряет

Оглавление

Представьте человека, который приходит на работу и обнаруживает ошибку в документах. Если он скажет правду, сделку могут отложить, начальник рассердится, а премии не будет. Если промолчит — все останутся довольны. Никто не приказывает ему лгать. Ему только дают понять, что здесь ценят людей, которые «не создают проблем».

Он ещё ничего не решил. Но общество уже высказалось: честность похвальна в речах, а удобная ложь выгодна на деле. И когда человек всё-таки промолчит, виноват будет не один начальник и не один порядок. Он сам согласился. Однако порядок, который вознаграждает обман, тоже не невинен: завтра перед тем же выбором окажется другой.

В предыдущей главе я говорил о том, как помысел, однажды принятый человеком, способен разрастись в страсть. Теперь хочу посмотреть шире. Что происходит, когда страстям человека начинает служить целое общество? Когда гордость называют достоинством, жадность — успехом, равнодушие — деловитостью, а умение переступить через ближнего — жизненной хваткой? Тогда отдельному человеку приходится бороться не только со своим желанием. Ему предлагают считать это желание нормой.

Я иногда представляю весь род человеческий как одного человека, прожившего тысячелетия. Он видел войны и милосердие, слышал проповедь, читал Евангелие, знал примеры святых. Он знает, чем заканчивается предательство, — и снова предаёт. Знает, что богатство не избавляет от смерти, — и снова живёт так, будто сумеет купить себе вечность. Это образ, а не утверждение, что у человечества одна душа. Каждый отвечает за себя. Но каждый рождается среди уже сложившихся привычек, правил и оправданий, которые начинают воспитывать его раньше, чем он научится их оспаривать.

Вспомним блудного сына. Он получил желаемое, ушёл от отца и расточил наследство. Беда началась не тогда, когда у него закончились деньги, а когда он решил, что жизнь вдали от отца будет настоящей свободой. Разве не так поступает и человеческий род, когда принимает дары Божии, но забывает Подателя? Мы всё лучше устраиваем земной дом и всё реже спрашиваем, куда идём из него.

Ребёнку говорят: «Не обманывай». Но потом он видит, как взрослые восхищаются тем, кто хитростью получил больше других. Ему говорят: «Помогай слабым». Но он замечает, что уважение достаётся сильному и богатому, а больного и старого стараются не замечать. Слова учат одному; награда за поступки — другому. И этот второй урок нередко оказывается сильнее.

Почему так трудно сказать правду против большинства? Американский психолог Соломон Аш исследовал давление группы в опытах с простым сравнением длины линий. Человек видел очевидный ответ, но другие участники единодушно называли неправильный. И часть испытуемых соглашалась с большинством хотя бы в некоторых ответах. Это не доказательство, что большинство всегда ошибается. Это напоминание: даже когда речь идёт о видимой линии, чужое единодушие способно повлиять на произнесённые нами слова. А что будет, когда за правду можно потерять работу, положение или друзей?

Но давление не отменяет свободы. В книге Деяний одни слушатели принимают апостольскую проповедь, другие насмехаются, третьи обещают послушать в другой раз (Деян. 16; 17:32–34). Даже слово апостола не превращает человека в безвольный механизм. Тем более нельзя оправдывать собственную неправду тем, что «так принято». Я могу оказаться первым, кто откажется лгать. И тот, кто придёт после меня, увидит, что иной поступок возможен.

Однако нельзя строить общество так, будто для всякого честного действия требуется подвиг одиночки. Если работник должен выбирать между совестью и хлебом для детей, значит, неправильно устроены не только его личные отношения с начальником. Порядок, в котором за обман награждают, а за правду наказывают, нуждается в перемене. Руководитель может прекратить требовать ложных отчётов, сделать сообщение об ошибке безопасным и прежде всего сам подчиниться установленному правилу. Тогда добро перестанет быть исключением, за которое приходится расплачиваться.

Здесь мы подходим к главному вопросу «Архитектуры будущего». Можно придумать красивые законы, но кто станет по ним жить? Если в душе человека господствуют тщеславие, алчность и жажда власти, он найдёт способ использовать даже справедливый закон в собственных интересах. Поэтому я начинаю не с устройства государства. Я начинаю с покаяния, борьбы со страстями, церковной жизни и любви к ближнему. Не изменив человека, мы рискуем лишь дать старым страстям новые учреждения.

Но и обратная ошибка опасна. Нельзя сказать: «Пусть каждый спасает свою душу, а общественный порядок меня не касается». Человек живёт среди других. Закон, труд, дорога, больница, приход, семья — всё это либо помогает ему исполнить долг любви, либо ставит на его пути препятствия. Общество не заменяет Христа и не становится посредником между Богом и человеком. Оно лишь создаёт условия, в которых человеку предстоит отвечать на Божий призыв.

В первой книге я подробно говорил о другом устройстве общества: о дорогах, помощи отдалённым семьям, сохранении больниц, защите природы, о том, что жизнь человека нельзя оценивать только коммерческой окупаемостью. Не стану здесь повторять эти решения. Важнее спросить: какой человек способен их осуществить? Ведь даже прекрасный закон можно обойти, если в сердце живёт корысть. А любящий человек не станет считать бесполезным того, кто не приносит прибыли.

Кто-то возразит: один человек не изменит такой огромный мир. Но с чего начинается всякая перемена? Христос уподобил Царство Небесное закваске, которую женщина положила в тесто, и заквасилось всё (Мф. 13:33). Пророк Иона проповедовал Ниневии, и жители услышали призыв к покаянию. Апостолы не начинали с большинства и не ждали, пока мир станет удобным для Евангелия.

В житии святителя Григория Чудотворца, переданном святителем Димитрием Ростовским, рассказывается, что в начале его служения в Неокесарии было лишь семнадцать христиан. Перед кончиной святитель спросил, сколько жителей ещё остаются язычниками, и услышал то же число. В житии этот образ подчёркивает силу долгого пастырского труда. Для меня важно не вычислить по нему формулу общественного обращения, а увидеть человека, который не отказался от дела потому, что вначале рядом с ним были немногие.

Капля дождя не похожа на ливень. Но дождь состоит из капель. Один человек отказывается участвовать в обмане. Другой, увидев его, решается сказать правду. Третий помогает тому, кто за правду пострадал. Возникает община, в которой уже не нужно оставаться одному. Добро, прежде зависевшее от исключительной смелости, становится общим правилом жизни.

Значит ли это, что перемена возможна только снизу? Нет. Решение правителя тоже может открыть дорогу: прекратить гонения, защитить нуждающихся, создать условия для проповеди и честного суда. На Руси христиане жили ещё до князя Владимира. Но его крещение и крещение киевлян изменили положение веры в обществе. И всё же один княжеский указ не мог заменить личного обращения тысяч людей. Христианизация продолжалась через служение, учение, семьи и общины.

Поэтому в первой книге я рассматривал переходную роль православного царя. Я вижу её не в том, чтобы навсегда поставить одного человека над совестью всех остальных, а в том, чтобы помочь сложиться обществу, способному жить по Евангелию. Если народ не учится правде, ответственности и взаимной помощи, смена формы власти сама по себе не спасёт его. А если люди действительно меняются, должны меняться и правила общей жизни.

В таком обществе важны не только личные добродетели правителя, но и правдивый суд, ответственность общин, соборное обсуждение трудных вопросов, возможность исправлять ошибки власти. Ни единоличное решение, ни голосование сами по себе не делают поступок праведным. Важнее, служит ли власть истине, защищает ли слабого и способна ли признать собственную неправду.

Но всё это возвращает меня к вопросу, от которого невозможно уйти: кто же такой человек, способный изменить общество? Не должность, не кошелёк, не набор привычек. Сам человек. Из чего он состоит? Мы привыкли смотреть на своё отражение и говорить: вот я. Но в зеркале видно лишь физическое тело. А разве им исчерпывается наше существо?

Я вижу человека как единство трёх составляющих: тела, души и духа. Именно составляющих. Не трёх случайно соединённых предметов, не трёх отдельных жильцов одного дома. Они различны по своей природе, но составляют одного человека. Чтобы выразить это единство, мне приходит на ум образ Святой Троицы: Отец, Сын и Святой Дух — не три бога, а один Бог. Я не отождествляю человеческое существо с Божественной Троицей; я пытаюсь через знакомый верующему образ показать, почему различие составляющих ещё не означает разделения личности.

Первая составляющая — физическое тело. Я называю его биоскафандром. Скафандр нужен человеку, чтобы действовать в среде, для которой он сам по себе не приспособлен. Так и тело позволяет душе видеть мир глазами, слышать ушами, говорить, прикасаться, работать, обнимать ребёнка, подавать руку упавшему. Мозг, нервы, сердце, кровь — всё это составляет поразительно сложный живой организм. Но я убеждён: этот организм не исчерпывает того, кто говорит «я».

Вторая составляющая — душа. В ней я вижу сознание и разум человека, его память, чувства, волю. Душа не просто получает ощущения от тела. Она осмысливает их, вспоминает прошлое, представляет будущее, различает, чего желает, и выбирает, что делать. Она способна сказать помыслу «да», а способна отвергнуть его. В этом и заключается страшная ответственность нашей свободы: нельзя бесконечно оправдываться тем, что «все так делают» или «меня вынудили обстоятельства». Решение всё равно проходит через меня.

Тело и душа не живут порознь. Испуг меняет дыхание и сердцебиение; усталость делает нас раздражительными; услышанное слово может вызвать слёзы. И наоборот, принятое решение заставляет руки действовать, ноги идти, язык произносить то, что душа сочла нужным. Я уже говорил об этом в предыдущих главах, когда рассматривал помысел, телесный отклик и привычку. Но остаётся третья составляющая, без которой моя картина человека неполна.

Что такое дух? Я говорю не о настроении, не о красивом слове «духовность» и не просто о совести. В моём понимании дух — реальная составляющая человеческого существа. Человек не только мыслит и действует: он открывает себя тому духовному началу, с которым желает соединиться и которым будет руководствоваться. Я вижу здесь два противоположных пути: принять в себя действие Святого Духа или подчиниться духу лукавого. И речь для меня не о внешнем советчике, который время от времени шепчет человеку на ухо. Речь о том, чем наполняется его внутренняя жизнь, что становится частью его существования.

Душа выбирает. Это особенно важно. Не физическое тело решает, кому служить. Не случайное желание окончательно определяет человека. Разумная душа, слыша помысел, соглашается с ним или отвергает его; повторяя выбор, она всё глубже открывает себя одному из этих начал. Если человек полюбил ложь, ненависть, гордыню, если он сознательно кормит их каждый день, зло перестаёт казаться ему чужим. Оно становится привычным, желанным, почти родным. Но ведь и любовь к Богу может стать для человека не редким порывом, а самой жизнью.

Вот почему я не могу удовлетвориться призывом «веди себя хорошо». Человек может улыбаться, когда ненавидит, давать милостыню ради похвалы, произносить молитвы, не желая расстаться с грехом. Внешнее поведение изменилось — а что произошло внутри? Настоящее преображение, о котором я говорю, касается всего человека. Душа отвергает власть лукавого и стремится стяжать Святого Духа; тогда преображаются её мысли, желания, поступки, а через них и жизнь тела. Не новая маска поверх прежнего человека, а перемена самого его существа.

Апостол Павел называет дух, душу и тело (1 Фес. 5:23). Он же говорит: «Разве не знаете, что вы храм Божий, и Дух Божий живет в вас?» (1 Кор. 3:16). Вдумайтесь: не только Бог где-то далеко наблюдает за человеком, но Дух Божий может пребывать в нём. А ещё апостол говорит: «А соединяющийся с Господом есть один дух с Господом» (1 Кор. 6:17). Для меня это слова о глубочайшем, подлинном единстве с Богом. Поэтому я и говорю о преображении не как об одной лишь нравственной дисциплине, а как о новой жизни всего человека.

Преподобный Серафим Саровский учил о стяжании Святого Духа как о цели христианской жизни. В беседе с Николаем Мотовиловым сохранилось свидетельство о необыкновенном свете, которым был озарён святой. Представьте: мы привыкли считать тело непреодолимой границей духовного мира, а церковное предание говорит о человеке, чья близость к Богу стала видимой даже другому. Мне важен не поиск чудес ради чудес. Мне важно, что преображение может начаться здесь, в земной жизни, и касаться всего человеческого существа.

А теперь подумайте о молитве. Человеку достаточно мысленно обратиться к Богу: «Отче наш, Иже еси на небесех», — и его обращение уже перед Небесным Отцом. Для этой связи не существует расстояний. Мысль словно мгновенно достигает Бога. И вот удивительное: нас не разделяет пространство, но мы сами можем воздвигнуть преграду в собственном сердце.

Но если эта связь так удивительна, почему мы сами мешаем ей? Представьте: человек подходит к вам, приветливо улыбается, протягивает руку и говорит о дружбе. А за спиной, в другой руке, держит нож. Он собирается ударить вас, едва представится возможность. Что значат его улыбка и приветствие? Это не дружба, а лицемерие.

И вот мы произносим: «Отче наш». Просим помощи, прощения, любви. А что держим за спиной? Ненависть к соседу? Желание отомстить? Готовность обмануть того, кто нам доверяет? Разве не похожи мы порой на человека с ножом, который протягивает Богу руку и уверяет в своей любви? Мы обращаемся к Отцу, но душой продолжаем соглашаться с лукавым.

Я сравниваю это с помехами в связи. Представьте, что вы хотите передать самое важное послание, а в разговор вторгается чужой шум. Не потому, что Бог не способен узнать наши мысли. Он знает их прежде наших слов. Но наше сердце бывает разделено: устами мы зовём Бога, а волей цепляемся за то, что Ему противно. И тогда молитва становится не встречей любящих, а попыткой совместить несовместимое. Пророк Исаия говорит о беззакониях, которые производят разделение между человеком и Богом (Ис. 59:1–2).

Но не надо делать из этого страшный вывод, будто грешнику уже нельзя молиться. Напротив! Вспомните мытаря, который стоял вдали и просил: «Боже! будь милостив ко мне грешнику!» (Лк. 18:13). Он не прятал нож за спиной и не изображал праведника. Он признал своё состояние и попросил милости. Покаяние и есть тот поворот души, когда человек перестаёт оправдывать зло, которое прежде любил.

Теперь вернёмся к обществу. Если в человеке преобладают гордость, корысть и зависть, он перенесёт их в любое учреждение, в любую общину и в самый справедливый закон. Он найдёт способ поставить власть себе на службу. Но если душа человека выбирает Бога, если он стремится жить Святым Духом, то и ближний перестаёт быть для него соперником, средством наживы или помехой. Он становится тем, кого надо любить. Отсюда рождается совсем иной порядок человеческих отношений.

В Откровении Иоанна Богослова я вижу удивительный образ: «Се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними» (Откр. 21:3). Новый Иерусалим. Не хочу угадывать, когда и каким образом исполнится это видение. Но разве не поразительно его созвучие с тем, о чём я писал в «Архитектуре будущего»? Основание новой жизни — не выгода и не страх, а пребывание с Богом. Люди, соединённые любовью к Нему, учатся по-новому жить друг с другом. И новое общество может начинать вызревать среди старого — в тех же городах, семьях, на тех же улицах.

Не надо ждать, пока все вокруг станут святыми. Сегодня один человек отказывается от лжи, завтра другой перестаёт искать мести, третий помогает слабому, хотя никто не обещает ему награды. Они находят друг друга, поддерживают, создают общины, в которых добро перестаёт быть подвигом одиночки. Так личный духовный выбор постепенно становится общественной силой.

Но не слишком ли удобно говорить о будущем всего человечества, забывая о собственном дне? Я могу умереть завтра. И ты, читатель, не знаешь, когда закончится твоя земная жизнь. С чем мы предстанем перед Богом? Какому духу мы открывали себя? Какими мыслями жили, кого любили, кого предавали? Зачем ждать Нового Иерусалима, чтобы начать преображаться? Начни сейчас. Ведь никто не сможет сделать этот выбор вместо твоей души.

Я не предлагаю новое Евангелие и не думаю, что благодать можно заменить устройством государства. Я спрашиваю: что произойдёт с человеческим обществом, если его участники не просто станут лучше соблюдать правила, а действительно преобразятся, будут стяжать Святого Духа и руководствоваться любовью к Богу? Тогда изменится не только то, что общество запрещает. Изменится то, что оно любит и поощряет.

И здесь разговор неизбежно подводит нас к ещё более трудному вопросу. Если общество способно привыкнуть к неправде, может ли подобное произойти там, где люди особенно ясно слышат слова Христа, — в церковной жизни? Если пастырь должен предупреждать об опасности, что происходит, когда предупреждение заменяется удобным молчанием? К этому вопросу нам и предстоит обратиться.