Глава 8. Что может заслонить Бога в церковной жизни
Человек может пройти мимо храма и не заметить его. Но бывает и другое: он входит в храм, крестится, ставит свечу, исповедуется, причащается — и всё же не замечает Христа. Не потому, что Господь скрылся. Потому, что между Ним и человеком вырастает нечто, чему мы сами позволили занять Его место.
Мне хочется обратиться прежде всего к себе. Зачем я прихожу в Церковь? Чтобы измениться, увидеть собственный грех, научиться любить Бога и людей? Или чтобы выполнить знакомые действия и успокоить совесть, не меняя жизни? Этот вопрос нельзя обойти ни мирянину, ни священнику, ни епископу. И чем выше церковное служение, тем тяжелее ответственность за тех, кто доверил пастырю свою душу.
По данным опросов Pew Research Center 2015–2016 годов, около 4,3 % взрослого населения России можно оценочно отнести к людям, которые называли себя православными и сообщали о еженедельном посещении богослужений. Это расчёт по опросным долям, а не прямой подсчёт прихожан и тем более не мера веры. Но разрыв между названием «православный» и постоянной церковной жизнью заставляет задуматься. Сколько людей знают слова молитвы, но не желают слышать заповеди? И какова ответственность тех, кто призван учить их покаянию?
Мы привыкли обсуждать недостатки мира. Но можем ли остановиться у дверей храма и сказать: здесь уже всё благополучно? Церковь — Тело Христово; однако люди, которым доверено служение, не перестают быть людьми, способными ошибаться, грешить и причинять боль. Обличение человеческого греха в церковной среде не есть обличение Христа. Напротив, именно верность Христу заставляет не закрывать глаза.
Представьте дорогу, по которой идут люди. Впереди — глубокая яма, наполненная огнём. Идущие её не видят. Вы видите. Что вы сделаете? Скажете: «Не стану тревожить, пусть каждый сам решает»? Или закричите, чтобы они остановились? Любовь не всегда говорит тихо. Иногда она предупреждает так громко, что человек обижается. Но молчание перед явной гибелью — не милосердие. Если пастырь видит, как его духовные дети идут к погибели, и боится назвать грех грехом, кого он бережёт — их или собственное спокойствие?
И всё же обличать легче, чем лечить. Человек снова приходит на исповедь с одним и тем же грехом. Бывает, он падает по немощи, ненавидит свой грех, борется, плачет и снова поднимается. Такому человеку нужен врач, а не судья, которому приятно карать. Но бывает и иначе: человек заранее решил продолжать зло, а исповедь воспринимает как удобное разрешение на следующую неделю. Разве можно назвать одинаковым покаянием эти два состояния? Если пастырь не различает их, он рискует либо сломить кающегося, либо усыпить того, кто и не собирался меняться.
Древняя церковная дисциплина знала серьёзные епитимии. Правила Василия Великого различали тяжесть грехов и сроки покаянного исправления; в частности, правила 58 и 59 называют пятнадцать лет для прелюбодеяния и семь — для блуда. Шестой Вселенский, Трулльский, Собор в правиле 61 говорит об обращении к гадателям. Но церковные правила не были придуманы ради календаря наказаний. Василий Великий в правиле 74 допускает сокращение срока при подлинном раскаянии; правило 102 Трулльского Собора сравнивает духовника с врачом, который должен учитывать состояние больного. Здесь необходимы одновременно правда о грехе и любовь к человеку.
Что произойдёт, если епитимия станет способом показать власть? Если отлучением от Чаши будут угрожать за неудобный вопрос или отказ исполнить частное требование? Тогда духовное врачевание превращается в орудие принуждения. Но страшна и противоположная крайность: когда к Причастию относятся как к привычной услуге, не спрашивая, желает ли человек оставить грех. Апостол Павел предупреждает: «Да испытывает же себя человек» (1 Кор. 11:28). Святитель Иоанн Златоуст в семнадцатой беседе на Послание к Евреям говорит о чистой совести и чистом сердце приступающего. Святитель Василий Великий связывает приобщение Христу с решимостью жить ради Него. Не частота сама по себе, не внешний обряд, а покаяние, вера и борьба с грехом должны вести человека к Чаше. Одно дело — падение по немощи и борьба, другое — сознательное решение продолжать зло.
Особенно тревожит меня то, как легко в церковной жизни может решаться вопрос о разрушенной семье. Муж и жена стоят перед Богом, дают обещание верности, растят детей. А затем один из них решает уйти, получает гражданский развод и обращается за разрешением на новый церковный брак. Но разве государственная запись сама по себе отвечает на вопрос, что стало с обещанием, данным перед Богом? Христос сказал: «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает» (Мф. 19:6).
Бывает и так, что супруги формально оформили гражданский развод по житейским обстоятельствам, но продолжают жить вместе, вести хозяйство, воспитывать детей. Потом случается ссора, и один из них предъявляет документ о разводе как основание для нового церковного брака. Неужели достаточно одной бумаги? Кто выслушал обоих? Кто пытался примирить? Кто установил, что новый союз не станет наградой за сознательное оставление прежнего? Бытовое слово «развенчание» звучит так, будто церковный брак можно отменить простым распоряжением. Но особого Таинства «развенчания» нет. Апостол Павел пишет: «Жене не разводиться с мужем… и мужу не оставлять жены» (1 Кор. 7:10–11). Древняя церковная дисциплина относилась ко второбрачию как к снисхождению, а к третьему браку — с особенной строгостью. Правило 50 Василия Великого выражает эту строгость предельно резко. Почему же снисхождение должно превращаться в привычное разрешение?
Я обращаюсь здесь прежде всего к священникам и епископам, а не пишу наставление супругам. Если церковное благословение нового брака выдают без серьёзного рассмотрения обстоятельств, пастырь рискует стать участником разрушения семьи. Особенно страшно, если человек принимает такое разрешение как духовное оправдание собственной неверности. Следует различать того, кто оставил семью, и того, кого оставили; проверять обстоятельства, а не объявлять виновного по одному заявлению. Но главное — помнить, что церковная власть дана не для облегчения распада, а для врачевания и сохранения верности. Дети не должны становиться забытыми свидетелями решений взрослых.
Есть ещё одно испытание — деньги. Представьте мать, которая пришла крестить ребёнка. Ей называют сумму. Она говорит, что у неё сейчас нет денег. Ей отвечают: «Таков порядок». Но что это за порядок, если путь к Таинству закрывается перед бедным? Можно назвать обязательный платёж пожертвованием, однако от перемены названия он не станет добровольным. Когда Христос изгнал торговавших из храма, Он не сказал, что торговля допустима, если её правильно оформить.
Я понимаю, что храму нужны отопление, ремонт, свечи, содержание служителей, помощь нуждающимся. Апостол Павел говорит о праве служащих благовествованию жить от благовествования (1 Кор. 9:13–14). Но из необходимости содержать храм не следует право продавать благодать. Я вижу иной путь: добровольное участие людей, открытый и понятный приходской бюджет, помощь бедному без унизительного объяснения, почему у него нет денег. Пусть человек знает, на что идут его пожертвования. Пусть приход прежде всего будет домом молитвы.
Однажды я надел белую футболку, на которой красными буквами было напечатано церковное правило против торговли в храме, и пришёл на литургию. Я никого не оскорблял и не призывал к бунту. Но несколько прихожанок встретили меня возмущением: кто я такой, чтобы выступать против священников? И тогда возник вопрос: кто дискредитирует Церковь — тот, кто напоминает о её правилах, или тот, кто превращает их нарушение в привычный порядок?
Христос изгнал из храма «продающих и покупающих» (Мф. 21:12). Блаженный Иероним Стридонский в толковании этого места говорит об ответственности обеих сторон торговли. Семьдесят шестое правило Трулльского Собора запрещает торговлю внутри священных оград и предусматривает церковное наказание за нарушение. Не каждое пожертвование — торговля, не всякая передача книги за пределами храма подпадает под этот запрет. Но если вещь отпускают только за установленную сумму, разве надпись «пожертвование» меняет существо сделки? И почему само напоминание о каноне воспринимается как вражда к духовенству?
Одно дело — согрешить, осознать и пытаться оставить грех. Другое — наладить постоянную систему, при которой нарушение становится нормой, а обличение объявляют нарушением мира. Как покаяться в том, что уже перестали считать грехом?
И я вспоминаю первые христианские общины. Апостолы принимали принесённые средства, «и каждому давалось, в чём кто имел нужду» (Деян. 4:35). Когда вдовы оказались обделены при ежедневной раздаче, апостолы не велели им молчать, а устроили особое служение помощи (Деян. 6:1–6). Святитель Иоанн Златоуст рассуждал о попечении Церкви над вдовами; святитель Василий Великий не ограничивался словами о милосердии, но устраивал помощь больным и бедным. А что сегодня? Я не собираюсь заглядывать в церковные кошельки или распоряжаться чужими деньгами. Меня интересует не бухгалтерия, а любовь. Сколько вдов находится на постоянном попечении обычного городского собора? Скольким одиноким старикам приносят пищу и лекарства? Сколько сирот и бедных семей знают, что в приходе их не только выслушают, но и поддержат? Не разовой кампанией, не сбором денег с других людей, а постоянной заботой общины о своих братьях и сёстрах. Я знаю, что есть приходы и обители, где помогают. Но почему такая забота не стала естественным, повседневным лицом каждого прихода?
И когда человек приходит в храм не с пожертвованием, а с нуждой, как его встречают? Дадут ли ему место переночевать, помогут ли с дорогой, с болезнью, с одиночеством? Не потому, что он прежде что-то принёс, а потому, что он человек. Христос сказал: «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Ин. 13:35). Вот что мне хочется увидеть: не отчёт о поступлениях и расходах, а живую общину, в которой никто не остаётся один перед бедой.
Посмотрим на монастырскую трапезу. Трудники приходят помогать обители, работают руками, отдают силы и время. И я слышу о случаях, когда монахам готовят лучшую пищу, а трудникам — худшую, будто их труд и достоинство меньше. Почему? Разве тот, кто принял обет самоотречения, должен оставлять себе лучшее, а человеку, который пришёл помогать, отдавать худшее? Разве это братолюбие? Если у монастыря две кухни и одна предназначена для более сытой трапезы братии, а другая — для скудной пищи трудников, то что говорит такое устройство о любви? Я считаю подобную практику тяжёлым нравственным противоречием. Не утверждаю, будто знаю внутренний распорядок каждой обители, но не могу мириться с самим принципом: монах — первый к удобству, трудник — последний к заботе. Где же тогда исполнение заповеди о любви к ближнему?
Я видел и другую картину: в монастырском храме монахи пели перед посетителями вне богослужения, а слушатели затем аплодировали. Само церковное пение не грех. Но почему храм становится похож на концертный зал? Где проходит граница между свидетельством о красоте молитвы и представлением для привлечения публики? И если монастырь начинает измерять успех числом посетителей, экскурсий и покупок, не заслоняет ли хозяйственная выгода его главное призвание?
А что делать, если духовная власть начинает защищать не человека, а саму себя? Если жалобу на священника воспринимают как нападение на Церковь? Если пострадавшему внушают, что молчание — его духовная обязанность? Здесь нельзя путать послушание Богу с безоговорочным подчинением чужой воле. Ни сан, ни авторитет не отменяют личной ответственности и необходимости церковного суда. За злоупотребление властью должен отвечать совершивший его, а не тот, кто осмелился поставить вопрос.
Я не хочу, чтобы любое обвинение считалось доказанным. Несправедливо уничтожить доброе имя человека слухом. Но столь же несправедливо отказывать в защите только потому, что обвиняемый носит рясу. Если речь идёт о насилии, преступлении, злоупотреблении властью, нужны безопасность пострадавшего, сохранение свидетельств, независимая проверка, возможность обвинённому ответить и решение компетентного суда. Гражданский закон и церковный суд имеют разные задачи; одно не должно прятать нарушение от другого.
Нужен и справедливый церковный суд. Ошибка священника, дисциплинарный проступок, преступление и отступление от вероучения — не одно и то же. Должно быть ясно, в чём человека обвиняют, какие есть доказательства, кто рассматривает дело и как можно обжаловать решение. Иначе власть становится личной волей сильного, а правда — тем, что ему сегодня удобно. Разве такому порядку учил Христос?
Есть вещи куда страшнее торговли и неравной трапезы. Мне довелось говорить с человеком, который прежде служил секретарём епископа. Он рассказал, что сам столкнулся с предложением интимной связи со стороны церковного начальника, а после отказа потерял место. Он также поведал о сексуальных злоупотреблениях в монашеской среде. Я передаю услышанное как его свидетельство, а не как результат завершённого расследования; имён и обстоятельств, по которым можно узнать людей, здесь не называю.
В одном из его рассказов речь шла о молодом человеке, пришедшем в монастырь с желанием служить Богу. По словам рассказчика, его одурманили наркотиками и подвергли групповому сексуальному насилию. Я не знаю, давал ли пострадавший официальные показания и что было установлено следствием. Но если такое произошло, перед нами не «монастырская слабость» и не частный грех, а тяжкое насилие над беспомощным человеком. Почему люди, оказавшиеся зависимыми от духовного начальства, могут бояться говорить? Кто даст им защиту, кров и возможность выйти из этой зависимости?
Мне хочется верить, что свидетельства будут услышаны и каждый установленный случай получит независимое расследование. Ни ряса, ни монашеское имя, ни епископский сан не дают неприкосновенности. Христос предупреждал о страшной ответственности за соблазн малых сих (Мф. 18:6). Говорить о таких обвинениях необходимо точно, не превращая чужое свидетельство в приговор без разбирательства. Но и замалчивать их ради внешнего спокойствия нельзя.
Но есть вопрос ещё более глубокий: что именно пастырь говорит людям о Боге? Можно не брать денег, организовать прекрасный приход — и при этом заслонить саму истину словами о том, будто все религии ведут к одному Богу. Христос сказал: «Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня» (Ин. 14:6). Для меня это не красивое изречение, а основание всей жизни.
Святитель Игнатий Брянчанинов в письме 203, посвящённом невозможности спасения иноверцев и еретиков без Искупителя, отвергал надежду на спасение одной лишь человеческой добродетелью. «Церковь всегда признавала, что одно средство спасения: Искупитель!» — писал он. И я убеждён: истинный путь спасения — православная вера во Христа. Другие религиозные пути, отвергающие эту истину, ведут человека не к Богу, а к духовной погибели. Я вижу за ложным богопочитанием действие лукавого, стремящегося отвратить человека от Творца. Человек может не сознавать этого и искренне думать, что служит Богу. Но искренность не превращает заблуждение в истину. Поэтому утверждение, будто все дороги одинаково ведут к спасению, для меня — опасный обман.
Преподобный Иоанн Дамаскин в сочинении «О ересях» подвергал учение исмаильтян резкому обличению. В византийской практике существовали формулы отречения от учения Мухаммеда при принятии христианства; в конце XII века вокруг формулировок возник спор при императоре Мануиле I Комнине. Слова и их смысл тогда считались вопросом верности исповеданию, а не дипломатической вежливости. Не стану подробно сравнивать религии: кому необходимо, тот может обратиться к Писанию и древним церковным источникам. Но пастырь обязан ясно говорить, Кого исповедует Церковь, и не выдавать духовно несовместимые пути за один.
Если священнослужитель публично говорит о равнозначности религиозных путей, его слова следует приводить точно, а не по слухам. Но и сан не защищает ошибочное утверждение от богословского возражения. Долг пастыря — хранить истину, а не подменять её удобным согласием. Осуждение ложного учения не даёт человеку права ненавидеть последователей иной веры: именно ради их спасения и должно звучать свидетельство о Христе.
Но здесь возникает другая опасность. Верующие, возмущённые публичным отступлением иерархов от православного исповедания, перестают ходить в храмы и призывают других не причащаться. Они ссылаются на пятнадцатое правило Двукратного Константинопольского Собора 861 года. Правило действительно допускает прекращение общения с предстоятелем, который открыто проповедует ересь, уже осуждённую Соборами или святыми отцами, ещё до соборного суда. Таких людей оно не называет раскольниками. Но где в этом правиле сказано, что во всех храмах, где поминают такого предстоятеля, исчезает Евхаристия? Где сказано, что все священники и все прихожане автоматически лишились благодати?
Нужно различать поминовение предстоятеля по установленному церковному чину, личное согласие с его учением и непосредственное евхаристическое общение с ним. Это не одно и то же. Священник может поминать ещё не осуждённого церковным судом патриарха, не разделяя его спорных догматических высказываний. А пятнадцатое правило, защищая ограждение от публичной ереси, не объявляет всякое такое поминовение доказательством принятия ереси и не устанавливает, что Таинства во всех поминающих храмах перестали совершаться. Нельзя превращать каноническое право оградиться от заблуждения в приговор всей церковной жизни.
Преподобный Максим Исповедник отказался от евхаристического общения с иерархами, исповедовавшими монофелитство. В «Диспуте в Визии» он прямо говорил, что не вступит в общение, пока при святом возношении поминают лиц, уже подвергнутых анафеме. Святитель Марк Эфесский также отказался от общения с принявшими Флорентийскую унию. Но ни один из этих примеров не даёт основания объявить все православные храмы безблагодатными из-за поминовения предстоятеля, который ещё не был лично осуждён церковным судом. Они учат хранить веру, а не произносить от своего имени приговор над всеми Таинствами.
Я обращаюсь к ревнителям православия, которые убеждают людей оставить храмы: неужели вы не понимаете всей тяжести того, что говорите? Объявляя Тело и Кровь Христовы отсутствующими там, где продолжает совершаться православная литургия, вы берёте на себя страшную ответственность. Я вижу в таком безосновательном отрицании действия Святого Духа опасность тяжкого богохульства. Но окончательное суждение о том, является ли конкретное высказывание хулой на Духа Святого, принадлежит не моему гневу, а Богу. Ревность без рассуждения может лишить человека того, ради чего он пришёл в Церковь, — общения со Христом. Раскол — тяжёлый грех; не надо подталкивать к нему людей под видом защиты веры.
Я не призываю соглашаться с ересью. Если пастырь отступает от православного исповедания, верующий вправе поставить вопрос о прекращении общения с ним на основании древних канонов. Но я не призываю покидать Православную Церковь и создавать новую. Церковь — наша мать. Если в её земном управлении обнаружилась тяжёлая болезнь, разве дети должны отвернуться от матери? Разве не тогда ей особенно нужны молитва, верность, забота и стремление к исцелению? Я верю, что исправление церковной жизни должно произойти внутри существующей Церкви: не бегство и не новая церковная организация, а покаяние, возвращение к Евангелию и восстановление верности древним канонам.
А теперь поставлю вопрос, от которого многим станет не по себе. Что произойдёт, если открыть древние каноны и применить их не только к мирянам, но прежде всего к тем, кто обязан их хранить? Если проверить отношение к Таинствам, торговле, епитимиям, повторным бракам, злоупотреблениям властью, церковному суду? Не окажется ли, что нарушения, за которые древние правила предусматривали тяжёлые наказания, стали столь привычны, что почти перестали тревожить совесть? Я ставлю вопрос об ответственности всей церковной иерархии, а не только отдельных служителей. Но наказание конкретного человека требует установления его собственного нарушения; нельзя объявить всех изверженными одним общим приговором.
Есть и ещё более трудный исторический вопрос. Тридцатое Апостольское правило предписывает извержение епископу, который прибег к мирским начальникам и через них получил власть над Церковью. Третье правило VII Вселенского Собора отвергает поставление церковного начальника мирскими властями. А в советское время государственные органы надзирали за церковной жизнью и влияли на кандидатуры епископов. С 1943 года действовал Совет по делам Русской православной церкви, позднее — Совет по делам религий. Если избрание и поставление епископа зависело от согласования с властью, открыто враждебной вере, разве это не требует канонического ответа? Где кончалось вынужденное терпение государственного контроля и начиналось получение сана при помощи мирских начальников? Я считаю этот вопрос обращённым ко всей иерархии. Но государственное согласование само по себе ещё не доказывает, что каждый епископ лично добивался власти запрещённым способом, а тем более что его хиротония не совершилась.
Мне могут сказать: но были благодатные священники и старцы, через которых люди получали помощь, исцеление, утешение. Разве я отрицаю это? Нет. Но Божия помощь людям через служителя не является свидетельством его личной безгрешности и не отменяет его ответственности. Сам Христос предупреждает: «Не всякий, говорящий Мне: „Господи! Господи!“, войдет в Царство Небесное» (Мф. 7:21). И даже тем, кто напоминает о пророчествах и чудесах, Он говорит: «Отойдите от Меня, делающие беззаконие» (Мф. 7:23). Дар, принесший пользу другим, не даёт его носителю права пренебречь заповедями. Поэтому благодать в церковной жизни и каноническая ответственность пастыря — не одно и то же.
В VIII веке, когда иконоборчество разделяло церковную жизнь, императрица Ирина содействовала созыву VII Вселенского Собора. Первое собрание в 786 году было сорвано вооружённым сопротивлением. После изменения военной обстановки Собор смог состояться в Никее в 787 году. Власть устранила препятствие; однако вопрос о вере и о принятии раскаявшихся епископов решал сам Собор. Некоторые прежде поддерживавшие иконоборчество предстали с покаянными заявлениями. Их не просто заменили людьми, удобными правителю. Здесь для меня важна сама последовательность: устранить насилие, дать Церкви возможность рассмотреть дело, отличить покаяние от упорства.
В этой истории нет разрешения государю назначать себе епископов по собственному желанию. Напротив, третье правило VII Вселенского Собора отвергает поставление церковных начальников мирскими властями. Ирина могла содействовать соборному решению, но не заменить его. Даже восстановление иконопочитания в 787 году не избавило последующие поколения от нового иконоборческого кризиса; окончательное Торжество Православия связано с событиями 843 года. Ни один указ не делает человека верным Христу автоматически.
И другие примеры говорят об этой сложности. Константин содействовал созыву Никейского Собора. Юстиниан вмешивался в церковные споры. Константин IV содействовал Собору 680–681 годов. Русская история помнит Стоглав, спор святителя Филиппа с Иваном Грозным, суд над патриархом Никоном и синодальное устройство при Петре I. Но всё это разные события. Нельзя собрать их в одно оправдание любой государственной власти над Церковью. Святитель Филипп напоминает нам: иногда пастырь обязан возразить самому правителю.
Я говорил в первой книге о возможности православного правителя, который содействует исправлению общественного порядка. Здесь вижу предел его роли. Он может помогать остановить насилие, обеспечить защиту людей, сохранить доказательства, создать условия для свободного церковного рассмотрения. Но не может по своему усмотрению отменить апостольское преемство, заменить Собор и объявить свою волю волей Божией. Если зло прикрыто властью, исправление не должно совершаться тем же способом.
А как быть простому человеку, который видит всё это? Я вспоминаю образ прачечной. Человек приносит грязную одежду и замечает, что работник сам в запятнанной рубахе. Он вправе возмутиться. Вправе потребовать, чтобы работник исполнял своё дело честно. Но если он унесёт свою грязную одежду домой и решит никогда её не стирать, станет ли она чище? Так и грех служителя может оттолкнуть человека от храма, и эту боль нельзя обесценивать. Но грех служителя не отменяет Христа. И, разумеется, этот образ нельзя использовать, чтобы заставить пострадавшего возвращаться к опасному человеку или молчать о причинённом вреде.
Я не пишу эти строки из желания обвинить всех священников. Я знаю, что есть пастыри, которые служат без расчёта, утешают больных, кормят голодных, принимают человека без денег и без знакомств. Их жизнь — свидетельство того, какой должна быть Церковь в глазах людей. Именно ради таких служителей и ради тех, кто ищет Христа, нельзя соглашаться с подменой духовной жизни внешним благополучием учреждения.
Отцы и архипастыри, мы ждём от вас не подтверждения наших страстей. Мы ждём помощи в борьбе с ними. Не убаюкивайте нас там, где нужно пробудить совесть. Не превращайте власть вязать и разрешать в личную власть над человеком. Не позволяйте цене, страху, удобству, славе или дипломатическим словам заслонять Христа. А мы, миряне, должны перестать требовать от пастыря, чтобы он одобрял всё, что нам приятно. Если мы сами не хотим покаяться, никакая церковная реформа не спасёт нас от собственного выбора.
Вот по чему я предложил бы судить об исправлении церковной жизни: может ли бедный прийти к Таинству без обязательной платы? Получает ли пострадавший защиту? Можно ли сообщить о злоупотреблении, не опасаясь мести? Помогает ли исповедь бороться с грехом? Не подменяется ли Евангелие человеческим удобством? Если изменились только лица, а страх и равнодушие остались, произошло не преображение, а перестановка людей.
А теперь я обращаюсь к тебе, читатель. Разве я открываю тебе неизвестный мир? Ты сам видишь, как мы живём, как молимся, как относимся к слабому, как легко оправдываем привычное. И я спрашиваю: где мне увидеть человека, который действительно любит Господа? Не только называет себя православным, не только приходит на службы, но дорожит каждым словом Христа и боится сознательно нарушить Его заповедь. Покажи мне его.
Я не ищу безгрешного человека. Один падает, кается и поднимается. Другой устраивает жизнь так, чтобы не пришлось каяться, и объявляет нарушение законным. Вот что страшно: не сама человеческая немощь, а превращение греха в порядок. «Если любите Меня, соблюдите Мои заповеди» (Ин. 14:15). Где же они — любящие Его?
Но я верю: они есть. Пророк Илия думал, что остался один. Господь открыл ему, что среди Израиля сохранились семь тысяч не преклонивших колен перед Ваалом (3 Цар. 19:18). Так и сегодня я верю, что среди нас есть незаметные люди, которые молятся, трудятся, помогают ближним, хранят верность Христу и плачут о духовном состоянии своего народа. Они есть в России, Белоруссии, на Украине. Возможно, их имён мы никогда не узнаем.
Я верю, что таких людей станет больше. Что они перестанут быть незаметным меньшинством, что любовь к Богу и ближнему изменит жизнь наших народов. Я читаю Евангелие, пророков и апостолов и верю Божию обетованию воскресения и победы жизни над смертью. Это не расчёт и не статистический прогноз. Это моя надежда на Господа, Который не обманывает.
Но Божие долготерпение не означает, что зло забыто. Кто использовал чужую веру ради собственной выгоды, кто соблазнял, принуждал, скрывал насилие, кто вместо врачевания души разрушал её, — каждому предстоит ответ перед Богом. Пока жив человек, ему открыт путь покаяния. Но никто не вправе выдавать безнаказанность за Божие благословение.
И потому я заканчиваю эту главу не отчаянием. Я верю, что есть люди, не преклонившие колени перед ложью. И верю, что их станет больше. А каждому из нас, прежде чем искать их среди других, предстоит ответить на вопрос: люблю ли я Христа настолько, чтобы жить по Его заповедям?